Дикий Юг России. После Хасавюрта

Марианна Баконина
Декабрь16/ 2019

Первая чеченская война началась 12 декабря 1994 года. А закончилась 31 августа 1996-го подписанием Хасавюртовских соглашений, фактически заключением мира 

 

Семейство беженцев, готовящее обед в очаге сложенном из кирпичей, стройные чеченские старики, бредущие по мосту в Россию за пенсией, рыбаки с карабинами «Сайга» в руках  таким я запомнила Юг России в конце лета 1997 года. Ровно через год после мирного Хасавюртовского соглашения. 

Эту серию репортажей, которую мы снимали в Ставропольском крае в августе того года, я объединила под названием «Дикий Юг России», по аналогии с американском Диким Западом. И там, и там все поголовно знали: «В мире существуют два сорта людей: те, у кого заряжен пистолет, и те, кто копает могилу». 

То было время, когда в ЧечнеИчкерии и её окрестностях было модно похищать журналистов. Помните  Роман Перевезенцев и Владислав Тибелиус с ОРТ, итальянский фотокорреспондент Мауро Галлигани, Елена Масюк со съёмочной группой НТВ, Максим Шабалин и Феликс Титов из петербургской газеты «Невское время»… 

Борис Березовский лично вёл переговоры о выкупе и освобождении журналистов. Ходили слухи, что выкупы в долларах были многомилионные. Но даже за такие деньги нашли и выкупили не всех. Судьба Шабалина и Титова до сих пор неизвестна… 

Я уже тогда точно знала, что за не столичных и не иностранных журналистов Березовский вряд ли впишется и заранее позаботилась об охране. Хорошо, что мой оператор был уроженцем Кавказских Минеральных вод и мы договорились с местными казаками. У них была какая-то ассоциация, объединяющая и юридические, и физические лица. Речь шла о том, что они предоставят транспорт и водителя, а в сложных случаях ещё и сопровождающих. Это было сильно дешевле, чем нанимать легальную охранную фирму. Они же стали нашими «полевыми продюсерами», или как сейчас принято говорить  фиксерами. Именно благодаря им я увидела, как живут в приграничной станице Галюгаевская, работают в рыболовецкой артели в Георгиевске и почему чуть не в каждом доме есть оружие. 

Первая опасная, с точки зрения наших фиксеров, съёмка была в Курском районе Ставропольского края. И к нам с оператором, в дополнение к минивэну и водителю, прикомандировали двух казаков в полном облачении Терского казачьего войска  газыри, лампасы, папахи, кинжалы. Я несколько напряглась от такого маскарда, но когда в пути эти крепкие мужчины начали обсуждать свои повседневные дела, засеянные пшеницей гектары, сбор урожая и конъюнктуру на рынке, расслабилась  никакие они не ряженые, а вполне серьёзные люди. 

Ехали мы через Ингушетию  там дорога была получше. На приграничном блок-посту наш минивэн обыскали, а нас внимательно осмотрели и переписали данные паспортов бдительные бойцы Екатеринбургского ОМОНа. 

Глава Курского района тоже оказался мужчиной крепким, облачённым в летний камуфляж. Вообще, в те времена в тех краях камуфляж на мужчинах был такой же повседневностью, как куртки с бахромой и шляпы-стетсоны на Диком Западе. Интервью он давал охотно. Вздыхал: 

— Да нет, всё спокойно. — Потом взял трубку вдруг заверещавшего телефона: — Что, где угнали? 

Оказалось, опять угнали отару овец на каком-то хуторе, но сейчас угон скота  дело здесь обычное, ничего чрезвычайного. Кроме того, выяснилось, есть в станице и беженцы из Чечни, ещё в 1993 поселились в заброшенной хате, так и живут. Сам же глава района отвёл нас туда. 

Хлипкая белёная хатка. У импровизированного очага из кирпичей во дворе возятся две женщины, на огне булькает в кастрюле суп, вокруг носится мальчонка лет трёх. Женщины — мать и дочь — русские, из Гудермеса. При советской власти мать там заведовала магазином. А потом… Она махнула рукой: 

 Потом пришлось ночью бежать, иначе бы убили, а её, — кивок в сторону дочки   ещё бы и ссильничали… Соседи… Хороший был дом… 

Говорила сухо, равнодушно. Видно, что у них уже не осталось ни слёз, ни надежд. Они бежали, в чём были. Здесь, в Курской, им выделили эту хату, а больше ничего, но и на том спасибо. Хозяйки ловят мой взгляд в сторону костра-очага и начинают оправдываться: 

— Так летней кухни нет, не в доме же печку топить. 

В хатку нас потом пригласили. Там нищета боролась с желанием наладить жизнь, хотя бы с помощью фотообоев. Папа малыша где-то на заработках, где  они не рассказали. 

Дальше по маршруту у нас был блокпост Российской армии. Тут казаки нас оставили. Просто кивнули и сказали, что подождут здесь на развилке, где поворот на станицу Галюгаевская. Молодой лейтенант на блок-посту был строг: 

— Снимать нельзя, военный объект! 

Я кивнула оператору, который сразу всё понял и, отключив лампочку-индикатор «съёмка», присел на лавочку неподалёку. А я осталась поболтать со строгим офицером, который против болтовни не возражал. 

Расспросила его про выбоины на бетонных блоках. Оказалось, это стреляют из проходящего мимо поезда, а кто  неведомо. Попросила примерить каску, удивилась какая она тяжелая, и охнула, взяв в руки бронежилет. Через пятнадцать минут этих разговоров нам разрешили снимать везде, кроме казармы, где, как сказал, строгий лейтенант, бойцы спят голые, из-за жары. 

Кроме того, в разговоре выяснилось, что военный блокпост намеренно отодвинут от границы на 15 километров, а на мосту всех проверяет местная милиция, но всё равно всякое случается, могут и из гранатомета садануть. Кто  опять же неведомо. 

Дальше  собственно, граница, тот самый мост через Терек. Там меня больше всего поразила вереница стариков  чеченцев, сухих, стройных, прямых, как струнка, которые переходили через мост, а потом покорно ждали милицейского досмотра. 

— Это они за пенсией, — пояснил один из казаков, казаки опять были с нами. 

Выяснилось, что пенсионеры Наурского и Шелковского районов Чечни-Ичкерии получают пенсию в Ставропольском крае, потому что, в их родных почтовых отделениях деньги испаряются неведомо куда. Вот и приходилось идти в чужой край за пенсией. 

Такова была обыденность Ичкерии образца 1997 года. Независимость, законы шариата и предписанное верой уважение к старшим, но за пенсией — в Россию. 

Станица Галюгаевская  это нечто невероятное. Построенная на высоком берегу Терека, она жмётся к реке, как телёнок к корове. Председатель местного сельсовета, тоже крепкий и весёлый мужик в камуфляже  разумеется, водит нас по станице, заводит в дома, рассказывает про пограничную жизнь. 

В каждом доме висит ружьёОно имеется даже в доме очень старенькой вдовы. Я вспомнила, что видела двустволку в хлипкой хатке беженцев в Курской, и переспросила про повышенную вооружённость. 

— Ну, иногда только сам и можешь отстреляться,  ухмыльнулся местный староста, а казаки тут же положили ладони на кинжалы. 

На обратном пути один из казаков весело подмигнул: 

— А хотите обратно без всяких блокпостов вернёмся? 

Мы согласились. И правда, добрались до Пятигорска без всяких досмотров, при этом ехали не по асфальту всего километров десять, не больше. В протоколах Екатеринбургского ОМОНа, наверное, до сих пор значится съёмочная группа из Петербурга, так и не вернувшаяся от границы с Ичкерией… 

Я очень хорошо понимаю, как именно люди Бараева добрались до московского театрального центра на Дубровке и как именно везли гексоген и тротил, чтобы взорвать дома в Москве, Волгодонске, Буйнакске 

Через пару дней те же казаки везли нас на съёмки в казачью рыбачью артель. Это в Георгиевске, на Отказненском водохранилище. Предварительный рассказ фиксеров выглядел очень позитивно: молодые казаки решили объединиться в артель, выкупили с помощью круга квоту на рыбу и теперь ведут свой малый бизнес.  

Жизнь оказалась сложнее и жёстче. На подъезде к артели нас ждал шлагбаум с вооружённым чем-то вроде автомата часовым. Потом мы попали в качалку, где тренировались мускулистые парни, ничуть не отличавшиеся от тех, кого показывали в фильмах про солнцевскую и тамбовскую братву. На дальней стене качалки висели автоматы, как выяснилось просто похожие на автоматы, — карабины «Сайга». Однако «братва» после тренировки облачилась в оранжевые комбинезоны, и мы на маломерном траулере вышли на лов. И впрямь рыболовецкая артель… На вопрос, а зачем весь этот арсенал и часовые на въезде, ответили просто: 

— Так ведь если дамбу кто взорвёт, полкрая затопит, поберечься не мешает. 

Таким я увидела Юг России после Хасавюртовского мира… Увидела и запомнила, но не вспоминала. Вспомнила и решила записать сугубо личные заметки о той поре, когда прочитала на портале «Мозгократия» очень жёсткую статью Дениса Терентьева про начало и последствия Первой Чеченской. Статью жёсткую, но объективную и честную. 

И да, я помню не только лето 1997 года на Диком Юге России, но и Петербург в январе 1995-го. 

 Мне в ночи позвонил знакомый врач из Военно-Медицинской Академии и упавшим голосом сказал: 

— К нам везут раненых из Грозного. Это какой-то кошмар. 

Утром мы уже были там, в клиниках Академии. Делали репортаж, благо в те былинные времена, если есть знакомства  пропуск и виза высшего начальства были не нужны. Тела и ошалевшие глаза раненых, дикое перенапряжение и отчаяние врачей. И хриплый голос молоденького сержанта: 

— Предали.  

Это был страшный, но честный репортаж. 

А в конце января мне позвонили по местному телефону в телестудию на улицу Чапыгина, 6. Мужской голос, простой вопрос: 

— Это вы делали репортаж из ВМА про раненых из Грозного? Тогда спуститесь на проходную…» 

Когда я спустилась, там уже никого не было, только на проходной у милиционера — охапка тёмно-багровых роз…  

 

Поделиться ссылкой:

Home Credit [CPS] RU
  • Борис Reply
    1 месяц ago

    Дорогая Марианна, читаю Ваш Дикий Юг России и сжимается кулаки, и сердце наливает я болью и гневом. Огромное спасибо, впрочем как и за каждый ваш материал. С губочайшим уважением всегда Ваш Б. Г. Кипнис.

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Вы можете использовать следующие HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

8 − шесть =