Срез кочкú в эпоху выборóв

Григорий Иоффе
Декабрь08/ 2021

От Сталина до Горбачёва, казалось, прошла целая вечность. Но сильно ли изменились при этом сущность и внутреннее состояние советского человека, робеющего от одного чиновничьего взгляда?

 

Когда в январе 1984-го я летел в Магадан, то меньше всего думал о страхе перед чиновниками. А зря. В колымском посёлке Ягодное, на пороге своего кабинета в редакции районной газеты «Северная правда», меня встретил советский человек в футляре.

Анатолий Фёдорович, так его звали, был  редактором этой газеты. Мне же предстояло занять место ответственного секретаря.

Раскачиваться было некогда. Едва мы познакомились, редактор со словами «Вот, почитайте пока, там хвост и две дыры» всучил мне свежесвёрстанную полосу завтрашнего номера.

Пока читал и сокращал, в кабинет заглянул высокий черноволосый парень, явно мой ровесник. Прищурился сквозь очки:

— Владимир, местный фотокор.

Мы разговорились и как-то сразу перешли на ты.

— Видишь дыру? — спросил я. — Нет ли у тебя чего-нибудь свеженького?

Через минуту Володя принёс две фотографии.

— Вот, только напечатал. Школа-интернат. Если с текстом, репортаж будет. Только ты с этим, с редактором, сам договаривайся…

Иду к редактору. Дверь кабинета открыта. Слева, за рабочим столом, — наш, бывший когда-то  рыжеволосым, руководитель. Перед ним — газетная полоса, на которой чёрными чернилами вымараны все некогда живые места. Ещё несколько полос со старыми корректурами и новой вёрсткой раскиданы по столу для заседаний, приставленному, как положено, к редакторскому.

Уткнув перо в истерзанный текст, редактор вяло поднимает голову, смотрит внимательно и настороженно, можно сказать — изучающе, с хитроватым прищуром. Почти как Ленин.

— Вот, на третью, где дыра, можно поставить, из школы-интерната. Две фотографии и расширенная подпись военрука, — говорю я.

Он берёт снимки, долго рассматривает, поворачивает влево и вправо, перевёртывает, нет ли чего на обороте. Думает.

— Школа-интернат?

— Интернат.

— Ну, школу-интернат можно, там военная подготовка старшеклассников неплохо поставлена. В райкоме, на бюро, отмечали.

— Ставим обе?

Он отрывается, наконец, от фотографий, поднимает свои едкие, зелёные, слегка выцветшие и полные недоумения глаза. Голова его — вся, одновременно, и лицо, и шея, и лысина, — слегка краснеет.

— Зачем же обе? Одной достаточно.

— А если две — репортаж будет.

— Ну, вторую потом куда-нибудь поставите. Больше одной нельзя.

— Почему нельзя?

— Так ведь запретили.

— Как? Кто?

Он мнётся, подёргивает щекой.

— В «Правде» запретили. В центральном органе. Два или три раза писали.

— В «Правде»? — выдыхаю я. — Так они сами на первой полосе по три-четыре снимка дают!

— А на внутренних — только по одному, — находится Анатолий Фёдорович.

— Ну, ладно, я пока вот этот возьму, тут и дети есть, и военрук. А вы всё-таки подумайте, я попозже зайду. Это же школа-интернат, и ваша дочка, говорят, там учится, и в райкоме на хорошем счету…

Меня настолько поразил этот наш первый деловой разговор, что я тут же его записал на отдельном листочке. А потом завёл специальную тетрадочку, куда стал вписывать происходящие в редакции занимательные события и разнообразные свои колымские наблюдения. Лет через тридцать, отлежавшись, тетрадочка превратилась в книгу, которую я назвал «Строкомер».

Это были, прежде всего, районные будни, впечатления, полученные за два года работы на Колыме. Внутренняя жизнь и творческая кухня районной газеты, существование человека в условиях Крайнего Севера с его уникальными климатом и  природой, экскурсы в историю края, ставшего печальным символом гулаговской эпохи. Колымская трасса, красоты озера Джека Лондона, горняцкие полигоны и шахты, где добывают золото. Колымская ГЭС, которая тогда ещё строилась, геологические партии и старательские артели. Заседание бюро райкома КПСС и собрание парторганизации газеты, люди самых разных профессий, как северяне, так и их гости. Журналистская этика, журналистский блокнот и цензура в советской газете…

А главные её герои — обычные люди, журналисты и полиграфисты, горняки и строители, которые каждый день честно делают свою работу, когда за окнами минус пятьдесят.

Однако, не каждый пользователь интернета знает, что же такое строкомер, а уж что такое Строкомер-человек — тем более. Вот записки, живые впечатления…

«Расположен наш редакционно-полиграфический синдикат в одноэтажном бараке. В левом крыле — типография, в правом — редакция. В самом дальнем углу типографии туалет — на всех один. Журналистам, по дороге туда, надо пройти мимо метранпажа, печатниц и линотиписток, то есть через все участки, включая кабинет директора, куда дверь обычно открыта.

Анатолий же Фёдорович имеет привычку всё своё носить с собой. Куда бы ни пошёл — строкомер всегда в кулаке. И вот выходит он однажды из уборной и идёт через типографию. А печатница Алла Васильевна, едкая тётка, не выдерживает и спрашивает:

— А что это вы там всё измеряете, Анатолий Федорович? Как не идёте, всё строкомер в руке.

— Да так, понимаете, привычка,— смущаясь и густо краснея, отвечает отец трёх  дочерей, — почему-то везде с ним хожу…

Так вот — строкомер. Прежде всего — вещь эта хоть и простая, но ценная. В магазине не купишь, и каждый обладатель строкомера бережёт его, как зеницу ока. А представляет он собой тридцатисантиметровую металлическую линейку, на которую, кроме миллиметров, нанесены деления полиграфических шрифтов разных кеглей: петит, корпус, нонпарель и цицеро. При макетировании и вёрстке газеты без этой линеечки — как без рук.

У меня тоже своя, привезённая из Питера. Но в туалет я с ней не хожу».

Через несколько дней после прибытия в Ягодное узнаю, что завтра-послезавтра на легендарное озеро Джека Лондона, на метеостанцию, летит вертолёт. Докладываю редактору.

— Ну, знаю, на выборá летит. И что?

— Как что? Можно хороший репортаж сделать. Я бы слетал.

— А у вас тёплая обувь есть?

— Есть.

— Так что, хотите лететь?

— Вы же знаете, я люблю всякие авантюры.

— Это не авантюра, это выборá!

— Ну, я не в том смысле, что… выборы, а в том, что всякую экзотику люблю, новые места поглядеть.

— Тогда так и назовем: экзотикой, а не авантюрой. Я у товарищей поинтересуюсь…

Однако с полётом что-то не складывается, и на озере Джека Лондона, которое считается красивейшем местом на Колыме, я побываю только летом, зато в самую подходящую для этого пору. Но слово «выборá» запоминаю. Редактор у нас грамотный, филфак в Барнауле окончил, стихи пишет. И вдруг — выборá! Очко в мою пользу.

Долго ждать не приходится. Через час он заходит ко мне, протягивает первую полосу. Бумага, как обычно, вся исчёркана.

— А почему эти заметки так стоят? Может быть, переставим их местами?

— Переставим. — Я соглашаюсь, поджидая, что будет дальше.

— Заголовок этот, вам не кажется, слишком крупный?

— Переберём.

— И потом, посмотрите, сколько шрифтов на одной полосе: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь? А можно максимум три.

Я уже, было, открываю рот, чтобы поинтересоваться, кто это разрешил только три, как вдруг вижу в подписи под тассовкой отсутствующую перед словом ТАСС скобку.

— А вот тут скобки не хватает. Как же вы не заметили? — Редактор ужасно смущается, краснеет. Строкомером, зажатым в руке, пытается зачесать назад остатки рыжеватых волос.

— Да, скобка, смотри, и никто не заметил… Да…

— И ещё я хотел вас спросить. — Он поднимает глаза, смотрит настороженно. — А почему вы говорите «выборá» и «срез кочкú»?

— Ну, так ведь все так говорят.

— Все — они филфаков не кончали. Образованные люди так не говорят.

— Так ведь это сленг. Говорят же моряки «компáс», «кóрма», горняки — «дóбыча».

— Это они между собой так говорят. А мы же с вами не скажем.

— И как же тогда говорить прикажете?

— Как? Да просто: выборы, срез кочек.

— Как-то не звучит. Тут все так говорят, народ не поймёт. Зачем же нам выделяться?

— Ну, вы говорите, как хотите, а в газете я этот срез кочкú буду править…

Я правил, он молчал. Но победа осталась за ним. Через неделю я уехал на два дня в командировку в Бурхалу, очередной номер макетировал редактор. Когда утром, придя в редакцию, я развернул свежую газету, то чуть не выронил её из рук.

На первой полосе красовался заголовок: «Ударными темпами идёт срез кочки в совхозе “Эльген”!». А на второй: «Все, как один, придём на выбора!»

 

P.S. Прошли годы. Изменилась политика партии. Изменился и наш бывший редактор. И вот что рассказал мне недавно Владимир Чеховских — тот самый фотокор Володя:

— В 1995-м году, после некоторого перерыва, я вернулся по предложению нового редактора в «Северную правду». И там опять наши пути сошлись, Анатолий Фёдорович был уже корреспондентом, потому что вышел на пенсию. Теперь он был ярым антикоммунистом и всех агитировал за капиталистическое счастье. Ему назло я вступил в КПРФ и сагитировал туда половину редакции. Это надо было видеть! Он в бессильной злобе пытался даже, в пылу полемики, ударить меня стулом.

«Вот ваша внутренняя сущность, — сказал я ему, — за неимением аргументов —стулом по голове». Он кричал, что КПСС — преступная организация, а я ему в ответ: «Вы флюгер и хамелеон, вы же были членом бюро райкома этой организации! Значит, вы и есть настоящий преступник!»

Поделиться ссылкой:

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Вы можете использовать следующие HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

девятнадцать − шесть =