Палата намбер сыкс

Игорь Гуревич
Апрель08/ 2022

 

Субботняя утренняя тоска разъедала душу. Четыре здоровых мужских тела лежали на прогнувшихся панцирных кроватях и переговаривались из угла в угол.

 

— Давай поспорим.

— О чём?

— Я сяду на шпагат.

— Садись.

— Нет, на спор.

— Хорошо, три копейки.

— Рубль.

— Поспорь с вахтёршей.

— Ладно, полтинник.

— Хорошо. Садись.

Николя спрыгнул с кровати, выскочил на середину комнаты. Мы слегка приподняли головы. Мухи продолжали жужжать…

Полтинник проиграли. Со шпагата героя снимали всем гуртом.

— Давайте его отнесём в больницу так, — предложил мудрый Блюмкин.

— В двери не войдёт, — и Сорокопяткин свёл николяшкины ноги под душераздирающий вопль: «Козлы, полтинник!».

— Держи, — бросили пятьдесят копеек на обнажённую грудь. — На лечение.

— С пола-то поднимите.

— Пятьдесят копеек.

— Сволочи!

Растяжение Николя лечил едва ли не месяц. И ходил он, странно отбрасывая правую ножку в сторону — и оп-ля! В течение всего месяца мы поднимали тосты за здоровье нашего балеруна. Зато ночами в комнате было спокойно: девок Николя не водил. Не мог, почему-то.

— Давай поспорим.

— Де жа вю?

Воскресная тоска разъедала душу. Четыре здоровых мужских тела лежали на прогнувшихся панцирных кроватях и переговаривались из угла в угол.

— Да не, на шпагат больше на сажусь. Вставать потом больно.

— Тогда на что?

— Голым в окне встану.

За окном был глухой зимний вечер. Большие хлопья снега парашютировали сквозь крестовину окна.

— Вставай.

— Полтора рубля.

— Чё ж дорого так? На шпагате такса рупь была.

— Риски другие.

— Как это? Там же травма была.

— Так это физические страдания, а здесь моральные.

— А ты глаза закрой — и всё будет по…

— А вдруг там кто-то с фотоаппаратом.

— А это идея. Давай я с фотиком на улицу пойду, — воспрянул Блюмкин. — С тебя трёшка.

— С меня-то с какой беды?

— За фотку, чтоб не проявлял.

— Не, так дело не пойдёт. Обойдемся без глянца. В общем, или встаю на спор за полтора…

— За рубль…

— Хрен с вами, за рубль… или пошли в зад.

— А нам-то что за кайф?

— Ну, меня на слабо проверите.

— За наш рубль? Не резонно как-то… Слушай, Колян, есть идея: мы щас к девкам наверх слетаем с ними поспорим, что с улицы тебя нагишом в окне увидим. Тебе десять процентов.

— Сколько?!

— Хорошо пятьдесят.

Девчонки тоже изнывали от тоски. На предложение захихикали, заменжевались. В конце концов, самая бойкая Зинуля махнула рукой:

— А на слабо — по пятьдесят копеек с каждой за просмотр.

— Девчонки, по рублю.

— Это если он возбудится.

— Тогда уже по три.

— Чёрт с вами, вымогатели. Но, чур, потом нас в кино ведёте.

— В следующие выходные.

— Идёт.

Накинули пальтишки-шубейки, сунули босые ножки в сапожки и стайкой в тёплый зимний вечер. Расположились перед окнами комнаты номер шесть. Свет в комнате сияет. Шторы в обоих окнах разведены.

— Николя, зрительницы заняли места согласно купленным билетам.

— По сколько?

— По рублю.

— А всего?

— Четыре.

— А с вас?

— Ты чего, Николя? Мы ж организаторы.

— Ни фига, смотреть ведь тоже будете. С вас как с организаторов по пятьдесят копеек.

Прикинули в уме — всё равно в плюсе. Махнули рукой, сговорились.

— С вас деньги сразу.

— Не борзей.

— Тогда концерт окончен.

Плюнули, высыпали вымогателю полтора рубля. Пошли на улицу — в партер.

В проёме большого окна с раздвинутыми шторами на столе при свете стопятидесятиватной лампы в брюках и свитере стоял Коля и светился белозубой улыбкой. Невидимые ему зрители хлопали в ладоши, свистели и улюлюкали. В открытую форточку доносилось:

— Давай, Николя, не подведи мужскую бригаду!

Коля согнул в локте левую руку, повернулся бочком, похлопал себя по бицепсу. Потом повторил то же самое с правой. Повернулся анфас, согнул к плечам обе руки. Хотя зима и была тёплой, лишние минуты на снегу в полуодетом состоянии давали себя знать.

— Не томи, давай уже, демонстрируй!

Коля спрыгнул со стола, отправился куда-то в глубь комнаты. Погас свет.

— Это что? —первой возмутилась Зинуля. — Мы так не договаривались.

— Погодите девочки, там просто технические неполадки.

— Идите вы вдаль, мальчики. Всегда говорила, нечего с вами связываться: что в жизни, что в любви — обман один. Пойдёмте, девочки. Да, с вас компенсация в виде шоколадки. И не спорить, а то проголосуем за выселение, потому что безобразничаете много.

А мы и не спорили. Зинуля практически заправляла студсоветом, в котором девчонок априори было гуманитарное большинство.

Мы влетели в комнату разъярённые. Включили свет. Николя мирно посапывал в кровати, прикрыв глаза и натянув одеяло до подбородка:

— Вставай, придурок! Ты зачем это устроил?

— Что, а?

— Не прикидывайся! Почему не встал нагишом по уговору? Будешь теперь девкам шоколадку отдавать.

— Как это не встал, — возмутился Коля и откинул одеяло. И был он абсолютно, ну, просто девственно голый, если такое сравнение применимо к девятнадцатилетнему обалдую.

— Какого ж тогда свет погасил?!

— А про свет уговора не было.

Челюсти у нас отпали. И, правда, не было.

— Гони полтора рубля назад! — взревел Блюмкин.

— Фиг вам. Эти я честно заработал. Кстати, сейчас свет вовсю горит. Любуйтесь на здоровье. Хотите к окну подойду на бис.

И он подошёл к высокому подоконнику, над которым в проёме окна рисовался исключительно и только голый торс Геракла.

— Ну, чё, мужики, сделал он нас, — резюмировал самый взрослый и здоровый Стёпа Сорокопяткин. — Беги за вином что ли?

— Без вопросов, — Колька мигом оделся и протянул руку с полутора рублями. — Моя доля. Добавляйте для круглого счёта.

В четверг никто не пошел на занятия. Накануне неожиданно случилась грандиозная пьянка.

Тоска разъедала душу. Четыре нездоровых мужских тела лежали на прогнувшихся панцирных кроватях и вяло переговаривались из угла в угол.

— Умереть бы.

— Это ты про опохмел?

— Ни за что! Трудности надо переносить стойко.

— Лучше лЁжко.

Дверь приоткрылась:

— Есть кто?

— А, Баболя. Заходи.

В комнату вошла маленькая сухонькая баба Оля с пустым дерюжным мешком.

— Не вставайте, хлопчаки. Где прибрать-то?

— Под столом глянь. В шкафу.

Баба Оля пошла собирать пустые бутылки из указанных мест и всё приговаривала:

— Дай вам бог здоровья, хлопчаки.

— Твоими бы словами, Баболя…

— Так что словами? Я ведь за бутылочкой сбегаю, если что, подлечитесь.

— Не, мы как-нибудь без подручных средств.

— Ну и правильно. Нечего с молодости к зелью этому привыкать.

— А кто ж тебе приработок давать будет?

— Та ведь и без вас алкаши найдутся. А с вас пустая бутылочка лимонада старухе — и то ладно.

Закинула за спину наполовину полный мешок. Ушла. День обещал быть длинным и мерзопакостным.

В дверь постучали и приоткрыли:

— Кто дома?

— Никого.

В комнату вошли два молодца одинаковых с лица. Запах хорошего одеколона. Свежевыбритые незапоминающиеся лица. Тёмные костюмы. Белые рубахи, тёмно-синие галстуки в ленинский горошек. У одного в руке дипломат.

— Шестая комната? — спросил один.

— Палата намбер сыкс, — ответили из-за синей занавески за шкафом. Там находились кровати старшекурсников Сорокопяткина и Николая.

Гости отдернули занавеску:

— Гражданин Сорокопяткин? – и ткнули удостоверения в сторону вмиг притихшего Степана. — Одевайтесь.

— Я стесняюсь, — неожиданно тонко пискнул крупногабаритный двухметровый Стёпа.

— Ну-ну, — ухмыльнулись ехидно. — Мы за дверью подождём.

Едва гости вышли, Степан вскочил, как ужаленный, и заметался по комнате в одних новомодных белых плавках:

— Мужики, всё — кранты! Это оттуда. Кто-то навёл. Слава богу, товар почти весь сдал. Осталось по мелочи. Вот пара джинсов. Вовка, сунь под матрас.

Бледный Блюмкин в спешке принял одесскую фарцу, скатал матрас, положил, распрямил матрас, упал, вытянулся, укрылся до подбородка одеялом, закрыл глаза.

— Вовка, ты глаза-то открой, они ж не совсем придурки.

— Ах ты, ещё же оправы! – суетился, одеваясь, Сорокопяткин. – А, все равно не успею.

Оделся. Сел на кровати. Положил руки на колени.

— Входите! — истошно заорал Николя. Туман безумия и страха, похоже, накрывал всю палату.

Вошли врачи в темных наглаженных костюмах.

— Быстро управился. Ну-с, приступим. Чемоданчик из-под кровати достаньте.

— А у вас это… — попытался вяло сопротивляться Степан.

— У нас? И это у нас, и то, — ткнули в нос какую-то бумажку. Ордер на обыск надо полагать.

Степан понуро опустил голову. Послушно достал чемодан.

— К столу, гражданин Сорокопяткин. Открываем, выкладываем, показываем.

Стёпа открыл чемодан. Достал пачку фотографий всех женщин, с которыми дружил в течение пяти лет учебы в универе. Мы знали, что фоток сто или около того. Стал раскладывать по столу.

— Шутим? Или привлечь ещё и за сутенерство?

— Извините, — быстро сложил в стопку.

— Не суетись. Ненужное вправо, то, что нас интересует влево. И побыстрее.

Сорокопяткин устало вздохнул. Сгрёб из чемодана одежду и прочий хлам, швырнул на кровать. И высыпал на стол остатки партии — десятка два металлических оправ с лейблами а-ля Польша. Каждая на рынке шла по двадцатке.

— Всё?

— Угу.

— Куда столько?

— Дарить.

— Которым на фотках?

— Ну, и им тоже.

Ребятки опять криво усмехнулись. Один подошел к Вовке. Вовка зажмурился:

— Привстали, молодой человек.

Вовка захрапел.

— Бойцы, прекращайте шалить.

Вовка вскочил, как пружинка, и замер у кровати по стойке смирно.

— Откиньте матрас. Это что?

— Джинсы.

— Чьи?

— Мои.

— Две пары?

— Запасные.

— А на стуле?

— Тоже мои.

— Не многовато ли?

Вмешался Стёпа. Сказал совсем устало и обыденно:

— Отстаньте от пацана. Я сунул. Он не в теме.

— Хорошо. Понятые подойдите, — позвал один за дверь.

Вошла вахтёрша и Баба Оля:

— Здравствуйте, хлопчаки.

— Виделись уже.

Оформили. Побросали джинсы и оправы обратно в чемодан. Велели Степану взять и ушли всей толпой.

Дверь закрылась. Не сговариваясь, сели на кроватях:

— Лучше б похмелились, — резюмировал Николя.

Степан Сорокопяткин был из числа сделавших себя сам. Не слишком сладкое детство, детдом, армия, из которой пришёл партийным сержантом с отличными рекомендациям и сразу был принят в универ по собеседованию.

Руки имел Степан золотые, а к ним ещё и голову просветлённую на всякие предприимчивые штучки. При этом — архиспособность к выживанию. Главным стимулом развития сорокопяткинских талантов был советский дефицит и общественная леность ума.

В индивидуальной изобретательности у большинства советских людей было всё в ажуре. Вон одна Баба Оля чего стоила! Мы ничуть не удивились, когда она своему великовозрастному внуку в подарок после армии «Москвичонок» подогнала. Она ведь не только нашу общагу обрабатывала. А по остальным у неё целая сеть среди тамошних уборщиц была налажена. Она им по 10 копеек за бутылочку скидывала. И машинку внучку тоже не спроста подарила. Он потом был приставлен к делу — объезжал все точки сбора стеклянной тары и в сдаточный пункт. А там у Бабы Оли была приставлена то ли дочь, то ли племянница. Но к нам шефиня стеклотары приходила исключительно сама, уважала особо:

— Доброго утречка, хлопчаки. Дай вам бог здоровья!

— И тебе, Баболя, не хворать.

Стёпа был из той же когорты истинных народных предпринимателей. То он появлялся в комнате с зубилами и молотками, раздавал каждому и объявлял:

— Делаем, мужики, номерки для общежитских ключей. Вечером приношу нарезанные квадратики жести. Вы выбиваете номера и дырку под кольцо. Брелочек что надо. Всего сорок пять номеров по две копейки — для основных и запасных ключиков. Задача ясна?

— Сколько за штуку, товарищ сержант?

— Десять копеек. Возражения?

— Маловато, — сморщился Вовка.

— А вас, товарищ Блюмкин, мы исключаем из членов нашей трудовой бригады.

— Да ладно, я так просто. Давай инструменты.

Дело настолько пошло на лад, что к Степану стали обращаться из других общаг. Однако нам уже заказы не приносились.

— Руки из… — строго и однозначно оценил Сорокопяткин нашу работу.

Где он выполнял заказы, то ли в школьной, то ли в пэтэушной мастерской, — нам было неведомо. Скорее всего, сговорился с трудовиками или мастерами, и учащиеся на уроках в качестве практики набивали номерки. А в магазинах, как положено, этих номерков днём с огнем…

Другой раз в палату намбер сыкс были доставлены пары деревянных колодок универсальных размеров — маленькие, средние и большие. Копытца-платформы по сантиметров десять в высоту были выточены под левую и правую ногу. К ним прилагались выкройки из обивочного мебельного материала и мебельные же гвозди.

— Значит так — берем выкройку, прикладываем к носку, пробиваем гвоздиками справа, пробиваем слева. Готово, — и Степан поставил рождённую на глазах обувку на пол. Сунул ногу, пошевелил выглянувшими из-под обивки пальцами. — Сабо называется. Мне маловато, конечно, но женскому полу в самый раз. Надо ещё морилочкой пробежаться и на толкучку по стольнику за штучку, в смысле за пару. Ну что, за работу? Ваше дело обколачивать. Трёшка с пары.

Наша комната вообще была полигоном и подиумом для Стёпиных экспериментов. Сюда он привозил дефицитный товар, который прикупал только ему ведомыми каналами, мотаясь в недолгие поездки.

Исчезла зубная паста, исчезло туалетное мыло, зубные щетки, лампочки накаливания — пожалуйста, всё тут же появлялось и торговалось у Сорокопяткина. Пошла мода на оправы для тёмных очков — а вот они. Ну, а джинса в любом исполнении — брюки, куртки, сарафаны, рубахи — просто не переводилась. Как-то раз Степан даже наладился шить женские дублёнки. И ведь самолично сделал несколько под выгодные индивидуальные заказы. Говорят, в числе заказчиц была даже супруга какого-то исполкомовского шишкаря!..

Вечером того же дня Степан вернулся с пустым чемоданом. Рассказывать ничего не стал, а мы и не спрашивали. По партийной линии ему влепили строгача.

Через пару недель Сорокопяткин собрал нас вечером и объявил:

— Есть дело: трамвайные остановки красить. От вас только оформление — и по пятёрке на нос за каждый подряд.

…Степан Сорокопяткин окончил университет. Пошёл работать в школу, дослужился до директора.

Володя Блюмкин эмигрировал с родителями, женой и двумя сыновьями. Шоферит в одной из европейских стран.

Николя? Только слухи, не хочется пересказывать.

Один из полковников энского гусарства — дважды сидел. Убили в разборке.

Бося — канул в безвестности.

Где Заур, где сержанты Роберт и Митёк, где другие, с кем делил и не делил ту любовь к родине, которую иные доморощенные демократические острословы окрестили совком? Не знаю. Хочется думать, что у них всё сложилось.

А я — пишу эти строки. Живу в России. И мне есть, что сказать моим выросшим четырём детям и подрастающим внукам. И, когда я звоню своим родителям, брату и старшей дочери в Америку, я знаю, что на самом деле Земля очень маленькая и очень круглая, а наша родина там, где наша память.

Поделиться ссылкой:

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Вы можете использовать следующие HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

пять × 4 =