Писатель — тот, кто пишет, или тот, кого читают?

В середине мая, как сообщили СМИ, в Москве «в пожаре на Фрунзенской набережной погиб бывший военный переводчик Александр Рыжов». Не писатель, не хотя бы литератор — всё-таки окончил Литинститут… 

 

К тому же какая-то странная формулировка: «бывший переводчик». Как будто эта профессия  не матричная, то есть не на всю жизнь! 

Впрочем, в самой жизни погибшего странностей тоже хватало. 

 

Нас с Сашей связывали «околотворческие» (иначе не скажешь) отношения бывших однокурсников. В Военном институте иностранных языков (ВИИЯ) мы оказались вместе в 1973 году. И хотя он был у нас первым старшиной курса, а, значит, изначально заметным, в институте мы почти не общались. Дело не в статусном, возрастном или ином, например, узкопрофессиональном различии (я  китаист, он  арабист). Мне казалось, что вне службы у нас мало общего. 

Наше реальное знакомство произошло в 1987 году, перед моей командировкой в Афганистан. Нас друг к другу подтолкнул одновременный поиск творческого пути. В этом Саша вскоре и преуспел, поступив, а затем, по его словам, и окончив Литературный институт. С тех пор мы виделись в среднем раз в год-полтора. Непременно в той самой квартире на Фрунзенской набережной 

В Сашиной жизни изначально было что-то не так. Об этом страшно и странно говорить, но он был литератором без собственных книгХочется верить, что пожар не унёс и то, что Саша, возможно, хотел оставить или передать другим. Однако я обзвонил нескольких общих знакомых, и никто из них не подтвердил, что Саша Рыжов что-либо издал или подготовил для издания. Коллеги-писатели о нём скорее забыли. Более того, некоторые из наших однокурсников даже не знали о его литературных увлечениях. Может, он подписывался псевдонимом, выступал в роли анонимного рассказчика или переводчика? Такое, говорили, бывает. 

Даже сейчас меня не оставляет надежда: раз его уже не вернуть, то, может, найдётся что-то им сделанное на литературном поприще?  

Знаю, что Саша продолжительное время работал в ООНовских международных структурах по чрезвычайным ситуациям. А потомуволившись, стал домоседом и бóльшую часть времени проводил за компьютеромне отрываясь от своих — или чужих? — рукописей-записей. Сам образ его холостяцкой жизни (после 17-дневного брака — ещё одна, очередная странность), его привычки («насиженное» рабочее место), язык, даже поводы для встреч не оставляли сомнений  этот человек поглощён творчеством. По меньшей мере, много и вдумчиво читает. Иначе он не смог бы буквально за сутки-двое подготовить рецензии на две мои книжки. Причём для весьма привередливых федеральных изданий. Теории для этого мало — нужно иметь навыки литератора и литературоведа. 

Наши нечастые встречи почти полностью были посвящены поиску Сашей тем, замыслов, сюжетов и лиц, которые могли бы ему подсказать недостающее… Вот только что и в чём недостающее — всегда ускользало куда-то в сторону от разговораЕщё мы  всегда обсуждали философию книгописания и чтения. Саша, надолго погружаясь в бумаги, доставал нужную, что-то цитировал, пояснял, ждал оценки, которую трудно было дать. Трудно потому, что не было ясности, над чем он трудится — романом, рассказами, воспоминаниями, литературоведческой статьёй? А может, он просто ценил во мне благодарного слушателя?.. 

И так на протяжении лет 25, если не 30. 

Но ведь, поступая в Литинститут, Саша наверняка представлял законченные произведения. И с такими же  выпускался. Таковы правила. Во время учёбы он обзавёлся литературными знакомствами, по крайней мере, знал некоторых прозаиков из военной среды. Ради чего  просто из интереса? какого? 

Всякий раз он оставлял намёк: вот-вот удивит… И ничего не происходило. Очередная полуторачасовая и «трезвая» (это тоже маркёр) беседа традиционно оставляла досаду — то ли я чего-то не понял, то ли он ищет что-то фантомное… 

Как будто нечто неясное мне не давало ему покоя, но убедить собеседника в важности этого что-то он не мог. Он говорил: как может автор писать о том, чего не пережил сам? Ведь это — фальшь, неправедно прощаемая творческим большинством. Или: главное в произведении — не сам сюжет, пусть и удачный. Главное — насколько этот сюжет символизирует время. Поэтому ерофеевские «Петушки» или константиновский «Адвокат» куда ближе к классике (если не вечности), чем почти все отечественные библиотеки. Многие имена и обложки вызывали у него  экстравагантные, порой злые оценки. Без объяснений. 

Может, поэтому на контрасте запечатлелась общая атмосфера наших встреч — с элементами чуть наигранного эстетства. Её дополнял традиционно изысканный, ресторанно сервированный стол и иные свидетельства зримого благополучия хозяина квартиры…  

Однажды ему зачем-то понадобился человек, нашедший себя в монастыре. Неужели ради любопытства? Саша позвонил мне в Петрозаводск, где я тогда работал, попросил устроить такую встречу. Я договорился и сообщил ему об этом. Накануне вечером он позвонил мне: «Еду на вокзал», —  а утром новый звонок: «Прости, старик». И так и не приехал. Без объяснений. 

…В записках XIX века упоминается особо изощрённая месть литератору — нет, не личное уничижение, не похищение чужих рукописей, а их демонстративное предание огню. Отсюда, мол, и самоутешительное: «рукописи не горят». Сегодняшняя жизнь оказалась не менее мстительной. 

Жизнь вообще любит мстить. Как тут не вспомнить судьбу другого выпускника ВИИЯ — Анатолия Минина! Анатолий, ставший моим творческим собратом по Афганистану, писал много, легко, образно, неряшливо, но с замахом на эпичность. Его стихи могли бы составить не одну книгу. В 2007 он взялся за литзаказ — детектив о противостоянии российской и украинской спецслужб, тогда это казалось фантастикой. Но всё закончилось печально — Толя умер, книгу дописал кто-то другой, поставив эпиграфом Толино стихотворение, но подписанное чужим именем…  

Сколько знаю коллег-писателей, почти все они ищут не только своё слово в литературе, но также имя в читательской аудиторииНа бумаге, в интернете, даже в изустных оценках-репликах, в репутации, наконец. А как иначе? Иначе — бесцельность творческого поиска подтвердит бессмысленность поиска жизненного. Уверен, писатель — не тот, кто пишет, а тот, кого читают. Такова заповедь профессии. 

Иначе — жил человек, да не был. А такое бывает. В одних случаях — когда автора на творческом взлёте запирают на два десятка лет в Сибирь. В других — когда он сам запирает себя в чулан самоедских поисков, из которого так и не может выбраться до самой смерти... 

Впрочем, такое случается далеко не только с писателями. 

Поделиться ссылкой:

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Вы можете использовать следующие HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

20 − два =