Как это было? Моя бабушка — враг народа

Григорий Иоффе
Сентябрь01/ 2020

Это безыскусный рассказ простой женщины о том, как она отбывала срок в сталинских лагерях. Обыденный рассказ об обыденной лагерной жизни. Но тем он и страшен — будничностью людского озверения. 

 

Ефремова Ксения Герасимовна, 1900 года рождения, уроженка села Губернское Кыштымского р-на Челябинской области, по национальности русская, гражданка СССР, осуждена  22/IХ-1943 г. Военным Трибуналом Войск НКВД Краснодарского края по ст.: 58-1а УК РСФСР (измена Родине) к 10 годам ИТЛ…  

По этой статье обычно приговаривали к высшей мере — расстрелу. При смягчающих обстоятельствах — к 10 годам с конфискацией имущества. Конфискации имущества не было, «за неимением такового». Смягчающие обстоятельства были — дочь Евгения и брат Николай служили в Красной Армии. 

 

Детские впечатления 

Не помню никаких разговоров о приезде бабушки. Мне было восемь лет, и я понятия не имел, откуда она приехала. И знать не знал ни о каких лагерях. Но запомнилась первая встреча — как образ, как некое смутное облако. И этот образ живёт в подсознании уже шесть десятков лет. Гладко причёсанная, загорелое морщинистое лицо, тёмно-синее платье, тяжёлый, но с какой-то затаённой внутренней искрой взгляд. Она сидит на стуле, нога на ногу, с папиросой в руке, в нашей комнате. 

Вместе с ней в доме появилась новая вещь, деревянный, выкрашенный чёрной краской чемодан. Всё ее хозяйство. От бабушки и от чемодана пахнет каким-то новым, стойким запахом, ничего общего не имеющим с «Красной Москвой». Из бабушкиных вещей этот запах степей и дорог со временем выветрился, он жил лишь в чемодане, и исчез из нашего дома вместе с чемоданом. Незаметно и неизвестно когда. С вещами такое происходит часто. 

И папироса та была единственной её папиросой, которую я помню. Хотя — никто не был бы противпапа курил, и пара пачек «Беломора» всегда лежала про запас в шкафу, разделявшем нашу продолговатую комнату на две половины. 

Бабушка никогда ничего не рассказывала о своём заключении. Так я считал до того дня, когда случилось чудо. Я поверил в него только потому, что эти её рассказы о лагерях были записаны моим почерком. 

На пожелтевших листах… Так обычно пишут, желая подчеркнуть антикварное значение представляемых записок, а заодно нагнать побольше пафосного тумана. Но они действительно пожелтели за четыре десятка лет, девять листочков недорогой, как раньше говорили — потребительской, бумаги. Вместо заголовка — дата: 11 марта 1976 года. В качестве преамбулы — несколько строк от себя: 

«Разговор зашел случайно. Бабушка решила обрезать волосы. Я сказал, что, мол, плохая примета. Она улыбнулась: 

— К смерти, что ли? А если не обрежу и помру — тогда что? Это я сейчас не обрезала, года с 54-го, а раньше-то — всё время стригла. “Там”… надо было обязательно. Бывало, по месяцу в бане не мылись… 

И пошли короткие истории. Пишу, что запомнил». 

 

С уголовниками 

— До 47-го года политические сидели вместе с уголовниками, а мужчины — с женщинами, в разных бараках, но в одном лагере. Для детей до трёх лет был отдельный лагерь — вольный. Матерей отпускали их кормить. После трёх лет, если мать не освобождалась, их переводили в детдом. 

Меня перевели к уголовным — ночной дежурной: ослабла, работать не могла. А они так воровали, отвернёшься — нет. За обедом, бывало, обернёшься к соседу, ну, сколько времени пройдёт? — повернулась, а пайки твоей нет. Или миску украдут. А миски все одинаковые. Перельют себе — ищи-свищи. 

Так вот, не успела я перебраться к уголовным, как меня обокрали. Пока ходила за постелью — а Женя (моя мама, бабушкина старшая дочь. — Г.И.) как раз прислала посылку: сахар, бумага, ещё что-то… Прихожу, ничего нет. Ну, я к старшей, у них там свой как бы атаман был. Так, мол, и так. Она расспросила: как, что? Мне говорит: 

«Ты выйди, мы тут сами разберёмся». 

Пришла я обратно — всё на месте. 

А через несколько дней у одной ночью пропала хлебная пайка. Утром проснулась — и на меня: 

«Ты украла!» — Шум подняла. 

Я ей говорю: 

«Зачем мне твоя, у меня своя есть». 

Шумела, пока их на работу не увели. Ну ладно, прошло несколько дней. Сижу ночью, вяжу, приходит женщина знакомая — сидим, разговариваем. Вдруг откуда-то мышей — целая стая, и пищат, дерутся. Разогнали — пайка обглоданная. Та самая! — думаем. Ну, убрали. Теперь-то уж мы двое видели. Утром показываю той, у кого пайка пропала: 

«Твоя?» 

«Моо-я!» 

Так и нечего было напрасно шум поднимать. Они, видно, затащили её куда-то, под тумбочку или под кровать, а тут делёжку начали… 

Зиму мы жили в лагере, а летом — в летних лагерях, косили траву. Однажды до самой зимы, до морозов косили — кому это надо? Может, на подстилку?.. 

Часто бывало: нет работы. Копаем траншею, назавтра закапываем. Послезавтра — опять копаем. Однажды повели на сенокос — вчера косили, сегодня переворачивать. Только пришли — дождь. Пошли обратно. Пришли — дождь кончился. Опять на сенокос… И вот так нас пять раз туда-сюда водили. А пришли обратно — обыск устроили. Работать-то не успели, что могли украсть? Ну, им главное время протянуть до конца дня. Так весь дождь на улице простояли. Больше часу обыскивали. Потом уж в зону пустили, стали сушиться… 

 

Серов 

— В Серове (Свердловская область. — Г.И.) было уже полегче. Хороший начальник был и начальник политотдела тоже. А вот начальник санчасти, женщина — настоящая змея! 

Как-то идём с сенокоса — 18 километров (!). На пути говорят: 

«В лагерь не ходите, там карантин, идите в летний лагерь». 

Пошли. Но там нас что-то не пустили. Сказали: 

«Идите в детский». 

Но туда тоже не пустили. Дальше — в летние свинарники. Конвою надоело, да и мы устали, с инструментами — у меня коса да постель ещё. Пришли к своему лагерю и сели на тротуаре. А там тротуары деревянные, высокие — место болотистое. 

Сидим — человек триста. Идёт начальник санчасти. Спрашиваем, почему не пускают. Говорит: 

«Карантин, и не думайте». — И пошла. 

Так мы часа три сидели. Вдруг гляжу: идёт начальник политотдела. Он ко мне хорошо относился. Спрашиваю: 

«Гражданин начальник, долго мы тут сидеть будем?» 

Он: «А что такое?» 

Узнал, пошёл выяснять. И вскоре — открыли ворота, пустили всех… 

Как-то утром пришли мы косить. Вдруг трубят сбор. Начальство приехало. Проверочка. И к каждому: 

«Ты убил охранника? Как ты его убил?» 

Да зачем же, отвечаем, нам его убивать? 

А мы этого охранника как раз встретили, когда на работу шли. Я ещё у него время спросила, и он ответил: «Половина первого». А тут с перепугу и память отшибло. Соседка и говорит: 

«Что ж ты не сказала про него?» 

Ну, я: 

«Гражданин начальник! Видели, он в ту сторону пошёл». 

А они нам уже кричали: всех расстреляем, только выясним, как убили! 

Ну, построили нас рядом — пошли лес прочёсывать. И нашли. Он, вроде, говорил, что за зайцем погнался, да заблудился в лесу. Ну, больше мы этого охранника не видели… 

Однажды погнали нас на прополку — далеко, километров 18. Устали, ну, дали бы день отдохнуть. Нет — с утра опять погнали полоть. А я слабая была. И с каждым днём всё хуже — на коленях-то. На третий день пошёл дождь, нас погнали обратно. А я едва иду. Отстала. Охранникам это не нравится — дождь идёт, торопятся. Ну, одного оставили меня подгонять. А они с собаками. Кричит: 

«Давай, бабка, скорей!» 

Я: 

«Видишь, не могу». 

«А я тебя, — говорит, — сейчас пристрелю и скажу, за попытку к бегству». 

«Да куда ж я убегу, все видели, какая я».  

«Ничего, спишут». 

И целится. А не стреляет. 

Я говорю: 

«Чего ж ты не стреляешь, стоишь, издеваешься?» 

Потом начал собаками пугать: 

«Сейчас спущу!» 

«Спускай», — говорю. 

В конце концов — шли там кто-то, тоже в лагерь, так он поручил меня одной девушке. Так мы с ней и дошли… 

 

В доходягах 

— Перевозили нас баржами из одного лагеря в другой. 

Дали сухой паёк. А он такой маленький — можно за день съесть. А давали-то на пять дней. В первый раз — хлеб, всё, как положено. Через пять дней пришли в одно место — нету хлеба, дали муки. И вот на стоянках вечером каждый себе варил — из картошки, крупы, муки варили болтанку. 

Вот уже к концу — осталось два дня, — сижу вечером на берегу, костёрик разожгла, готовлю, думаю — как её завтра на день разделить? Многие-то с утра съедят, да потом весь день голодные ходят. 

Подходит женщина. А в темноте не видно — кто. Просит мыла: 

«Помыться хочу». 

Я ей: 

«Да берег-то высокий, как спустишься?» 

Просила, просила. Тьфу, думаю, на — только отстань. Полезла в мешок, а обернулась — ни её, ни болтанки. 

На другой день ничего не ела. И так слабая была, а тут совсем… 

Приехали — повели меня к врачу. Он глядел, глядел, спрашивает: 

«А как вы питались?» 

«Вы, — говорю, — у наших начальников спросите, чего нас спрашивать». 

«А всё-таки?» 

Ну, рассказала. Потом он мне: 

«Ефремова, у тебя дети были?» 

«Были, двое». 

«А чем же ты их кормила, когда они родились?» 

«Грудью». 

А я такая худющая была, одна кожа, грудь совершенно плоская, как будто ничего и не было, вся кожа высохла. 

Ну, и определили меня в 4-ю категорию. Это самая последняя, значит — ни на какой работе ты не годная. Отправили в дом отдыха. Да-да, был там дом отдыха (очевидно, «оздоровительно-профилактический пункт» или что-то в этом роде, возможно, такие пункты называли домами отдыха сами заключенные. — Г.И.). Сначала издеваются, потом лечат. Не били, правда, и то ладно… 

…А там, в доме отдыха этом, парень был за старшего, из военных, дезертир, что ли. Вот ему сразу мои валенки приглянулись. Говорит: 

«Я тебя возьму посуду мыть». 

«Какую, — говорю, — посуду, когда я еле на ногах держусь». 

«Ничего, — отвечает, — я тебя подкормлю». 

И вот вымою я эту посуду кое-как, а он мне наложит полный кувшин каши — был у меня кувшин, большой такой, — да только я есть не могу. Отнесу к себе — там подруга была, учительница иностранных языков и художница, она мне всё открытки рисовала, и я их посылала домой (это значит, старшей дочери, моей маме. — Г.И.). Она тоже дохлая была. Так она этот кувшин — раз, и съест! Ну, потом и я ничего, поправилась. 

Полтора месяца там была. А когда стали выписывать, парень этот говорит: 

«Давай валенками меняться, у тебя в зоне всё равно их украдут». 

И пристал, пристал. Ну, и отдала. Хорошо ещё, просил. А мог бы ночью взять, да и всё. Он мне в придачу ещё сахара, продуктов дал. Валенки хорошие достать было трудно. А сахар у него был. У нас же, доходяг, и воровал… 

Бабушка отсидела полных 10 лет, до марта 1953 года, после чего была отправлена на 5 лет в ссылку на поселение в целинный совхоз Диевский Семиозерного района Кустанайской области. Именно там летом 1955 года она познакомилась со своим зятем — моим папой. Взяв очередной отпуск, папа отправился в Казахстан, к тёще… 

В октябре того же 1955 года бабушка была амнистирована, приехала к нам в Ленинград, и уже здесь получила справку о полной реабилитации. 

 

(Фрагмент из книги «100 лет с правом переписки», главы из которой можно прочитать на сайте peterburg21vek.ru) 


Поделиться ссылкой:

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Вы можете использовать следующие HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

4 × 4 =